Александр Кабин: эстетика русской пустоты.

Подсмотрела в группе "НетипичныйАрхангельск" ссылку на статью про интересного художника.
Оригинал статьи здесь.

Александр Кабин — художник, одержимый бытописанием инертных пространств. Он пишет сумеречные железнодорожные перегоны, почтовые ящики и типовые панельные дома родного Северодвинска — города, где принято изображать пафосно уходящие в закат подводные лодки. Кабин рассказал нам, за что готовы подраться архангельские художники, какие картины вешают на стены северодвинцы и можно ли найти Бога в едва живой промзоне.

Гаражи_и_казармы

— С чего началась ваша живопись?

— Я окончил художественную школу, но высшее образование по этой части в нашем городе не получить. Тогда еще и 90-е шарахнули, все стало сложно и неопределенно. Не хотелось прозябать в статусе человека с нестабильным заработком и сомнительным образом жизни. Северодвинск — город-завод, так что я пошел учиться на инженера. Потом познакомился с местным пейзажистом Сергеем Коршуновым; меня поразила его мастерская — такое место интимного уединения творческого человека. Пейзажа мне было недостаточно — хотелось расширить его границы, включить людей и передать дух времени, ввести элементы технического прогресса.
1 александр кабин

— Расскажите об индустриальном пейзаже: как пришли к этой нетипичной  теме?

— Почему нетипичной? В советское время было много примеров индустриальных пейзажей. Все эти альбомы вроде «Строительства БАМа», картины сталелитейных цехов и т. д.

Дали-отопление

— Но там соцреализм: железо сверкает, станки работают, подкопченные рабочие трудятся довольные. А у вас все сюжеты про разруху.

— Ну да, там была идеологическая подоплека, и заводы, действительно, сверкали. А я не застал эпоху невероятного роста страны. Высшее образование получал по системе «завод – институт», когда утром идешь на занятия, а вечером работаешь за станком. Уже тогда индустрия переживала упадок, и я начал писать то, что застал. Мне неоткуда взять величественные образы. Когда исполинские остатки былой роскоши начинают покрываться ржавчиной, на смену бравадности приходит некая меланхолия — это я и хотел отобразить. Началось все с железной дороги, потому что она с детства меня поражает: бесконечные составы, редкие северные станции — все это заключает в себе характерный для наших пространств колорит. Такое ощущение, что в любой неказистой железяке постигается наша суть.

— А мне кажется, в Северодвинске на это вообще не может быть спроса.

— Точно! Никто не хочет приобретать мои гаражи и ржавые вагоны для своих интерьеров. В Архангельске уже есть коллекционеры, готовые такую живопись покупать, а у нас пока нет. В Северодвинске вообще своеобразные запросы на искусство. В чести идиллические пейзажи: как можно больше солнца, речек, зелени. И очень котируются подводные лодки. Такая вот местная специфика.

— Почему подводные лодки?

— Потому что у нас есть предприятие по строительству атомных подводных лодок, и много людей из офицерского состава здесь обретается, так что картины с морем и торчащим из него перископом — местный хит. Такие тоже, знаете, идиллические лодки: в бушующем море, на фоне заката. Есть даже художники, которые рисуют только лодки.

Подъезды.почтовые_ящики

— Если картины перестанут продаваться, встанете обратно за станок?

— Нет! Я обещал себе не возвращаться! Это было режимное предприятие с высоким уровнем секретности и жесткими правилами. Я всегда был в конфликте с этой системой. Я разговаривал о таких вещах с художниками старшего поколения, которые творили в  90-е, когда о культуре говорить не приходилось вообще, тем более в нашем городе. Эти люди работали, проводили выставки. Не смогу отказаться от эйфории, которая возникает после создания новой картины, даже если придется нелегко.

— Вы пишете с натуры?

— В основном работаю по фотографиям, которые делаю сам, и по наложенным на них личным переживаниям. Направление свое определяю как экспрессивный реализм. Я люблю, когда краска брызжет и стекает повсюду, когда ей уделано все рабочее место.
2 александр кабин

— Что можно сказать о состоянии современного искусства в нашей стране?

— Судя по тенденциям, современное искусство теперь обрастает все более европейской коннотацией: термин artist гораздо шире, чем наше «художник», — отсюда идет и расширение традиционного понятия в нашей стране. Люди не просто рисуют, но также заимствуют некоторые элементы из театрального искусства (перформансы, акции), что-то берут из философии, музыки, медиа. Но я бы поспорил с мнением Бойса, который считал, что каждый является художником. Стать художником не держа в руке карандаша — абсурд. На первых ролях должны быть классические инструменты.

Сейчас художник не оценивается по «критериям качества». Люди все больше генерируют простейшие идеи при помощи случайных инструментов. Не знаю, сохранилась ли вообще в Европе классическая школа традиционного искусства. Многие акционисты перенимают европейские тенденции своего направления без оглядки на наши культурные особенности. Тем временем у нас гораздо актуальнее было бы поиграть с постсоветским пространством, с его судьбой и историей, а не муссировать тему секса, как на Западе. Я верю, есть шанс, что не все русские художники уйдут в радикальные проявления искусства и классическая школа не сдаст своих позиций.

indastrial_1_20120929_1200620258

В Архангельске недавно проходил форум, посвященный современному искусству, люди понаехали со всей России, особенно много — с Северо-Запада: Петрозаводск, Мурманск и т. д. Приезжали норвежские художники, занимающиеся акционизмом и перформансом, был представитель  краснодарской арт-группировки «ЗИП». Там доходило чуть ли не до драк, когда пытались разобраться, что считать искусством. Особенно горячо реагировали архангельские художники.

— Обращение искусства ко всем этим промзонам и полустанкам — это новый патриотизм в сочетании с самоиронией?

— Думаю, в Москве и на Западе воспринимают это уже как экзотику. Там ведь заброшенности в моде, фабрики превращаются в лофт-пространства. На неподготовленного человека вид гигантского сталелитейного завода производит колоссальное впечатление: для него это некий индустриальный храм, то есть возникает эмоция сродни религиозному трепету, очень мощная эмоция. А «патриотизм» — ужасное слово. Лично я испытываю любовь к Родине и чувство, когда щемит душу. От этого и отталкиваюсь, когда пишу.
3 александр кабин

— Что является движущей силой витальности нашего народа?

— Русский человек — это изначально несколько трагический персонаж, причем с трагизмом глубокого залегания. В нашем геноме есть какая-то достоевщина.

— Вы пишете такие индустриальные резервации, где нет места Богу, людям, природе — ничему. Что же тогда заполняет эти картины?

— Я вижу в каждом ржавом гвозде присутствие Создателя, и речь идет не о людях. Первоисточник всех этих бесконечных заводов — Бог. А руки человека вторичны, хотя в период создания и процветания подобных объектов Бог был забыт. Были потревожены определенные природные процессы — и теперь эти объекты разрушаются. Это и есть вмешательство высших сил.

kabin_indastrial_4_20140630_2034723940

— Что сейчас находится в самом центре вашей мастерской?

— Недавно я написал картину «Иван Иванович». Она висит как раз в мастерской, и никто ее еще не видел. На ней изображен художник  Шишкин, как на портрете Крамского, только со спины. Шишкин замер в неимоверном балдеже словно бы внутри своей знаменитой картины «Рожь». Я использовал вклейку с полем и соснами из репродукции «Ржи», потому что, если бы я написал сосны сам, это были бы сосны Кабина, а не Шишкина. Наконец-то мне удалось выразить мысль бескрайнего русского пространства, чтобы это было настолько русским, что дальше некуда, то есть буквально от названия — до каждого элемента: царь русского леса Шишкин, самое русское имя-отчество и предгрозовое небо — художественное воплощение извечного русского нерва, предчувствия.

— Получается, это отчасти аппликация?

— Да, смешанная техника: и масло, и акрил, и элементы репродукции. Мне интересно привносить в работу новую пластику и информативность. Вклейки — это вспомогательный информационный слой. Например, для триптиха «Гаражи» я использовал вклейки из старых советских журналов, найденных в тех же самых гаражах.

4 александр кабин

— Как вы считаете, каков сегодня самый типичный русский вид? Может быть, бетонный забор Лахмана или изба, обитая дешевым сайдингом?

— Рукотворные объекты могут быть символами только времени, но не местности. А вот березка — другое дело! Забор может быть героем моей картины, потому что это частичка нашей истории. Раньше были чугунные урны по всей стране — фигурные, в имперском стиле. Теперь все урны сделаны из тонкого листового металла, а их предшественниц уже никто не вспомнит, так что рукотворное — преходящее.

ПлощадьЛенина

— Что вас бесит в искусстве?

— Неискренность бесит. Как говорил Третьяков, напишите хоть лужу — главное, чтобы она была правдива.

Предчувствие

— Как вы вычисляете эту неискренность?

— Это парадные портреты, заказная живопись. Просто красивая картинка, ровный мазок, высокая детализация, искусственно помещенные в художественное пространство картины атрибуты создают надуманность.  Надо бы к этому спокойнее относиться. Я недавно прочитал высказывание одного художника, оно мне понравилось: «О художниках — как о покойниках надо говорить: либо хорошо, либо ничего. Иначе спор будет бесконечный».